Мутная вода. Рецензия на роман Н. Ловцова «Канал» (М., 1933).

Описание: Публикация: Штурм. — 1934. — № 3. — С. 119–120.

(Чусовая – чаж-ва-желтая, мутная вода.
Из словаря Н. К. Чупина).

Николай Ловцов написал роман «Канал».

Редактор Г. Тарпан признал роман приемлемым. Мособлит не возразил и в издании московского товарищества писателей появилась серенькая книжка объемом в 250 страниц. В конце книжки авторская дата Урал Москва 1931–1932 г. Похоже, что автор работал два года – сначала на Урале, потом в Москве.

С первой страницы романа начинается пошлятина, бесвкусица, клевета. Даже халтурой это назвать как-то неловко. Все-таки ведь и халтура сколько-то подгоняется под литературу, может кого-то ввести в заблуждение. Ловцовский роман никого не обманет, и в этом единственное его достоинство.

Комсомольская инициатива и два инженера: вредитель и честный. У честного – жена. Она приезжает на строительство, живет два месяца, но так и не может повидаться со своим мужем. Это элемент элегический. Вредитель действует наоборот. Он пьет коньяк и желает изнасиловать комсомолку. Вредителя с комсомолкой засыпало в пещере, погибли совсем... Тут вредитель и бросился насиловать. Жутко! Конечно, комсомолка отбивается, ее спасают при помощи экскаватора, а вредитель гибнет, засунув голову меж камнями. Дальше завстроительством. У него желваки, кулаки и брови, еда бессознательная и для биологии времени нет.

Занятность сюжета? Знание краевой проблемы? Идеалогическую ценность? Отчетливо очерченные литературные типы? Красочный язык?

В книжке нет буквально ничего, кроме безвкусной болтовни, перерастающей в прямую клевету на уральскую действительность и социалистическое строительство Урало-Кузбасса.

Сюжет даже передавать зазорно.

Свердловск (по роману Яковлевск) задыхается от недостатка воды. Ищут воду в Исети... в Туре, в Тавде (стр. 32). Но вопрос решился по другому... Комсомолка Зоя Гафнер, работая над большой картой Урала... пролила тушь. Комсомолец Петька Лось сделал по поводу этой случайной линии глубокомысленный вывод.

− Глядите, разве нельзя Чус (так в романе называется Чусовая) перекинуть через горы. Зойка провела удивительно удачную линию. Давайте очертим ее красной краской и напишем канал. Глядите, какая идея. Молодчага, Зойка! (стр. 33).

За это ухватились. Инженер Кос (вредитель) пытался затормозить проект, но под напором молодежи и чар Зои Гафнер, как женщины, не устоял. Руководящие организации Свердловска оказались младенцами, ничего раньше не слыхавшими о проекте канала. Председатель с удивление отметил: «Понимаете, они предлагают перекинуть воду через горы, изменить направление течения реки (стр. 36.)

Дальше начинаются работы на Чусовой. Выступают на сцену териториальные вредители: деревни Тока и Старая Утка. Первая, оказывается: сплошь населена «столоверами» (так будто они себя и называют), вторая почему-то состоит из пьяниц и рвачей. Но оказываются и территориальные друзья.

Инициатор канала Зоя Гафнер обращается за поддержкой к своему деду «долматовскому дубинщику Алексею Мокрушникову» и на строительство канала первыми приходят «долматовские дубинщики». Потом отозвались из краснопольского района и дело закрутилось.

Руководитель «столоверов» Доримедонт бродит по Чусовой, гугнит о грехе и устраивает разные штучки, одна глупее другой. То он посылает на строительство «своих иноков» − из кулацких сынков, то уводят их, заметив, что они стали перекачиваться к комсомолу (иноки-то, из кулаков!), то подговаривает уткинских «коногоньщиков» подсыпать в цемент дорожной пыли. Дальше этот «столовер» организует скит «братское единение»: где сначала устраивает моление и оргии, потом пытается, как в Петровскую пору, провести самосожжение (!)

Все эти Доримедонтовы хитрости и усилия других вредителей (тоже удивительно простоватых) не могут задержать строительство. Канал, начатый «для переброски воды через горы» разрастается в судоходный путь из Волги в Обь.

Зоя Гафнер один раз тонет, один раз замуровывается в подземной пещере, дважды подвергается попытке изнасилования, смертельно болеет туберкулезом, но к открытию канала вновь на работе, уже на положении жены заведущего строительством.

Такова сюжетная линия романа. Не она же соблазнила редакцию! Вероятнее всего, ответ надо искать в другом. Например, в «красочном» и «правдивом» показе уральской жизни.

Приведу кусок из романа, где описывается как «столовер» вербует себе в скит людей из Свердловска.

Текст приводится согласно с орфографией книги.

«Какая-то баба, полная, в красной кофте, с дырой на плече, ругала тоненькую девушку.

− Ушла на часок, а тожно че натворено. Лук продавала за два рубля плеть. Разорила, вот те и сродная племяниса. Сволочь ты, дармоедка, знаешь ли торговы дела. Живи на нее, шкуру, роби. Эх, куды бы я тебя сбыла, проклятущее дите, никуды ты не годиса. Гниль, валежина, кто б тя подобрал.

− Тетушка, тетушка, − со слезами молила девушка, − сама сказала че два рубля, ты бы хоть при людях не ругалась, не дралась.

Девушка разрыдалась, закрыла лицо руками. Собралась толпа. Несколько подвыпивших маклаков задорно хохотали, подзадоривали бабу...

− Бог и скотину милует. Пожалей, − неожиданно раздался внятный, вкрадчивый голос.

− А че за указчик. Как тебя зовут, величают? – круто повернулась торговка.

− Как зовут – узнаешь, а мне бы потолковать надо. Отойдем, матушка.

Женщина подозрительно осмотрела старика, показался он ей человеком торговым, кивнула головой.

− Ну, чего тебе?

Старик отвел торговку за лабаз.

−Я, матушка, людей собираю. Ребята у меня в деревне плотники, вот стряпух нехватает. Отпусти ко мне девку» (стр.58–59).

Затем и «столовер» и торговка рядятся и наконец, получив со «столовера» деньги, торговка передала ему девушку.

Старик увозит девушку. В скитах она становится рабой старика, по распоряжению которого ее жестоко наказывают.

Что можно сказать о таком показе советского Урала?

Язык романа абсолютно не похож на уральский говор. Никогда, например, уральское «че» не* употребляется в значении союза. Поэтому выражения: «бают ноне, че глаз за всем нужен» (194), «боюсь, че теперь слух пойдет» (199), «вечером чебы собрались» (217), «каждому по хомуту, чебы соблюдал его» (217) – лишь показывают, что автор и не пытался даже ознакомиться с уральским фольклором.

Вывод? Какой же может быть вывод кроме настоятельной необходимости обезопасить, наконец, литературу от сточных вод, напирающих через подобные «каналы».